Анекдот рассказали: В ходе операции «мигрант» на даче у Дарьи Донцовой сотрудники ФМС обнаружили 60 таджикских писателей-нелегалов.
Я тут зимой месяц лазал по стройкам, рынкам и таджикским трущобам — писал репортаж про рабство. Помните, в детстве, было такое занятие «лазать на стройке»? Тогда, правда, на «стройке» ничего не строили, а тихо лежали плиты и блестели заполненные водой котлованы. Сейчас строят, но какая-то свобода и оторванность в этих местах все равно есть и еще люди очень хорошие. Стройки это оазисы провинции — там простые, открытые, неперекошенные мужики.
Вообще гастарбайтерская Москва мне нравится тем, что она реальна. Ясно, чем люди занимаются. Понятные люди, понятные дела, понятные деньги, все на виду. Испытываешь ощущение участия, как в перестройку или в начале 90-х.
Кафе тут для еды, никому не придет в голову просить за тарелку картошки больше, чем она стоит. Потому, что все ясно, все понимают, что они тут делают. Вообще, гастарбайтерская Москва, в отличие от нашей, понимает, зачем живет.
И места эти тоже очень красивы — потому что никто не заботится о том, как они выглядят.
ЧЕРКИЗОН
Черкизовский рынок. Бесконечные стада автобусов, каждый день привозящие сюда десятки тысяч челноков. Величественное место. Нигде, ни в каком Стамбуле я не видел ничего такого. Вполне могу допустить, что Черкизовский – самый большой рынок на Земле.
Над ангарами светится новый белокаменный Измайловский кремль, построенный Лужковым рядом со старым, деревянным. Гигантская пряничная декорация с рюшечками и петушками. Зато старый кремль уже обветшал и выглядит аутентично, натуральное древлянское городище, с частокола щерятся страшные черапа, в недрах отдыхают азербайджанцы и горские евреи, которые днем торгуют матрешками. Над всем этим ветхий плакат «Тут русский дух». Жемчужина кремля – красивая деревянная церковь Святителя Николая, призванная символизировать русское зодчество. Ее тоже строили гастарбайтеры, закарпатские украинцы – в России это искусство почти погибло.
Погружаюсь в лабиринты «Черкизона» – и офигеваю от масштабов этого явления. Я был тут когда-то мельком и не понял, какой он гигантский. Бесконечный, многокилометровый лабиринт рядов, этажами уходящих куда-то вверх, сполошь завешенных черной одеждой, миллионы пар штанов и кожанок – и тысячи темных лиц, которые, как призраки, шепчут из своих пещер: «джинсы, дубленка». Улицы петляют под уклон, кажется, что спускаешься в какое-то подземное царство. Это целый город, десятки, если не сотни тысяч людей.
Километр вглубь – и понимаешь, что этот город живет совершенно самостоятельной жизнью, только по краям взаимодействуя с Москвой. Другая страна, настоящий Восток, его горячий, вещественный драйв. Понимаю, почему наши фашисты так любят взрывать тут бомбы, как их все это бесит. Вдруг оказываюсь в тесном китайском квартале – рыба, соленья, какие-то неведомые продукты. По-русски не говорит никто, все вывески – по китайски и вьетнамски. Грязные лесенки с улиц ведут куда-то вверх, на задворки, наполненные крохотными лавочками – парикмахерские, магазинчики, салоны связи, кафешки с грязными неоновыми вывесками, интернет-кафе, десятки каких-то мелких конторок непонятного назначения, все по-китайски, все для внутреннего потребления. На задворках висит белье, в оконцах светится тесная гастарбайтерская житуха.
Дальше, на волю, снова Ближний Восток. Ряд с исламской музыкой, тут же торгуют какой-то едкой наркотической травкой, которую они любят держать под языком. Прямо посреди улицы стоит телевизор, в нем неприятный, фарисейского вида шейх в чалме сердито втирает что-то на фарси. Вокруг стоит кучка чумазых гастарбайтеров, слушают.
- Что говорит-то?
- Что человек без потомства – не человек.
- отвечает маленький темнолицый парень в оранжевом жилете с тележкой. Алишер, узбек из Хивы, бригадир уборщиков. Я предлагаю перекусить — и он ведет меня вверх по лестнице, ведущей в ангар. Железная дверь без вывески, большой зал, деревянные столы, копеечное меню на стене. На меня изумленно таращатся полсотни черных лиц. В деревенских чайханах Курдистана мое появление вызывало меньшее удивление. Я рассказываю Алишеру, что пишу про кидалово — он оживляется:
- Я тут работал в Истре, фирма «Аквастройландшавт», делали коттеджи. Месяц работали, 25 человек, я был бригадир – хорошо заплатили, мы довольные были. Поставили на другой коттедж. Гендиректор обещал всем сделать регистрацию, разрешения на работу, говорил: «Я ФСБэшник, ментов можете не бояться». Ничего не сделал. Четыре месяца работали, без выходных, по двенадцать часов. Утром приходили охранники всех выгоняли, больной-не больной – не важно. Каждый день приезжал замдиректор Дима, давал на еду – то по 50 рублей даст, то по 100. Больше ничего не платили, говорят: «доделайте объект». Один парень упал с лесов, ребра сломал – даже «скорую» не вызвали. Мы скинулись, я свой телефон продал – отправили его домой. До сих пор звонит мне, спрашивает: «зарплату дали?..»
- Так и не дали?
- Да я уже тогда понял, что ничего не дадут. Они просто ждали, когда мы плюнем и уйдем. Мы почти достроили – ходили к Диме, просили дать хоть по 200 долларов. Он говорит: технадзор не принял объект, потом. Мы стали возмущаться – хозяева вызвали ОМОН. Нас, правда, не побили – мы раньше разбежались. Вот и все. Сейчас тут работаю, 250 рублей в день, каждый день в руки дают, здесь все честно.
- А где живешь?
- Да тут, в контейнерах.
- Покажешь?
Мы бредем по задворкам рынка. Огромные ангары, склады, кафе, перекрестки, прожектора, заставленные фурами площади, тележки, тюки, тысячи, тысячи темных фигур. В какой-то подворотне наталкиваемся на патрульную машину, которая тихо, как щука, караулит добычу в этих изобильных водах. «Я уборщик,» – лопочет Алишер. «Пошли-пошли, уборщик», – спокойно говорит огромный мент, заталкивая его в машину. Я спрашиваю, куда его, иду к выходу, чтобы ехать в 51 отделение, – но тут Алишер звонит и сообщает, что свободен.
- Дал сто рублей.
- Так ты же говорил, у тебя порядок с документами.
- А им пофигу. Обыщут, сколько найдут, отберут. В прошлый раз майор у меня сорок рублей отнял. Не стыдно ему за погоны. Не дашь – в отделение. Черных в камеру натолкают и бомжа посадят. А от него воняет, нельзя терпеть. Через пятнадцать минут заглянет мент: «Не надоело сидеть? Со всех три тысячи.»
Наконец мы подходим к длинному зданию, задняя незаметная дверь. Алишер останавливается:
- Иди сам, не хочу разговоров.
Я захожу внутрь. Обычный торговый центр, где днем снуют покупатели мобильных телефонов, по ночам превращающийся в общагу. В проходах на положенных на пол матрасах, завернувшись в одеяла спят сотни работяг. Кто-то играет в карты, кто-то идет с чайником, но в основном уже дрыхнут. Тут тепло и, как ни странно, уютно. Думаю, здесь даже лучше, чем в квартирах, где живет большинство работников рынка, – по 25 человек на трешку, с круглосуточной очередью в туалет.
Я брожу между спящими телами, пока меня не окружают несколько мрачных крепких парней.
- Что ищешь? Как ты сюда попал?
Ребята молча ведут меня к запертому главному выходу – и я бегом удираю от вопросов охранника.
